a blinking light up on the mountain
Когда я думаю о своих кукольных персонажах, я представляю себе не фотоисторию, а книжку. Ну или, на крайняк, сериал с живыми актёрами и дурными спецэффектами.
Книжкой это, конечно, никогда не будет — но с днявочкой почему бы не поделиться, бгг. Шактис, Камиль, полстраницы об их школьных буднях. Неблагого Двора ещё не существует, и Шактис, соответственно, ещё никакая не королева.

Зимние знаки

— Смотри, что у меня есть, — сказала Камиль.
Куриные косточки были буроватыми на изломе. Алая нитка, которой их связали, пушилась изморозью. Под изморозью виднелись знаки — неровные, выцарапанные то ли ножом, то ли шилом.
— Где ты это взяла?
— Выменяла у парней на банку колы.
Шактис осторожно коснулась косточки. Иней невесомо захрустел под пальцем.
— Можешь прочесть? — спросила Камиль.
— Не-а. Не могу.
— Как — не можешь?!
— Так и не могу. Это ж не санскрит.
— А что тогда?
— А чёрт его знает… — Шактис прищурилась, продолжая аккуратно счищать иней. — Не иврит точно. И не латынь...
— Эй, ну латынь-то я опознала бы. Я олень, а не дебил.
— Ну, в любом случае, что-то дохлое. На этом уже не говорят. Смешно, кстати, будет, если парни сами нацарапали что-то от балды, и ты зря потратила банку ко…
Шактис осеклась.
Иней больше не был холодным.
И он больше не был инеем.
Пепел. Зола. Белые хлопья в небе, чёрные хлопья на земле. Обгоревшие головешки — уже не разобрать, что это было когда-то: живое ли, неживое… Если вся плоть — это уголь, то весь уголь — это плоть, верно?
Ведь верно же?..
Её тряхнуло.
— Ну? — жадно спросила Камиль, склонившись почти вплотную. Огромные тёмные глаза пялились, не мигая. — Что нащупала?
— Выброси эту штуку, — с неохотой сказала Шактис, вытирая пальцы о джинсы. — Ей убить можно.
— Как?
— Что — как?! Ты из Благого Двора или где?
— Из Благого, — посмурнела Камиль. — Ну поинтересоваться-то право имею?
— Какая-то из этих загогулин — имя огня. Без понятия, какая. Но если она оттает… например, у кого-нибудь в сумке или под подушкой…
Шактис пожала плечами.
— В общем, не оставляй это ни у кого в сумке или под подушкой.
— Ис её в морозилке держал, по-моему...
— Знал, значит. Скотина.
— Может, вернуться и наподдать ему? И колу отобрать?
Шактис качнула головой.
— Не, наподдать-то, конечно, можно. Это всегда полезно. Но эту штуку я бы обратно в морозилку класть не стала.
— Так а куда её? Похоронить? Суп сварить?
Обе прыснули.
— Оставь мне. У меня не оттает, ты знаешь. А я после уроков отдам учителям.
— Офигенный план, моя леди! — Камиль сделала шутливый книксен, едва не задев Шактис рогами. — А Ису я всё-таки наподдам. Честное слово, он напрашивается.

Зимние сумерки были долгими, как косы мёртвых русалок, которых в декабре то и дело находили в реке. Вечер тянулся бесконечно. И, пока он тянулся, Шактис начисто забыла о связке куриных косточек.
Уже стоя на крыльце школы, она сунула руку в карман — то ли за леденцом, то ли за сигаретой, — и обожглась обо что-то холодное.
В розоватом свете фонаря знаки казались темнее и чётче, чем днём. Иней нарос заново — ломкий, пушистый; весь карман был в ледяном крошеве. Шактис задумчиво прикусила кончик косы.
— Тебе, кажется, нравится у меня, да? — спросила она негромко.
Знаки молчали.
Они не были рунами, они не были арабской вязью, они не были санскритскими письменами.
Они просто — были.
Шактис обязательно отдаст это учителям. Завтра же. Но сперва расспросит Иса подробнее, где он это взял. И — есть ли там ещё.
Просто так, на всякий случай.